Ребята, вы ведь знаете, меня практически невозможно пронять стихами. Только изредка, только классики. На меня плюнули все друзья, меня перестали донимать просьбами их серии “вот пойди и почитай это у Бродского, ты сразу все поймешь”. Это бесполезно. Было бесполезно. До сегодняшнего дня.
Я открыла для себя Мандельштама, только не Осипа, а Роальда.
Скажу сразу: поэзия – область мистическая, никто и никогда не поймет, почему кто-то любит Блока, кто-то – Евтушенко, кто-то – Пушкина, а кто-то – Лермонтова.
Я случайно в ленте прочла стихотворение и была поражена – тогда еще совершенно неизвестный мне автор ТАК писал о моем любимом русском городе Петербурге, что я просто оторопела.
Новая Голландия
Запах камней и металла,
Острый, как волчьи клыки,
– помнишь? –
В изгибе канала
Призрак забытой руки,
– видишь? –
Деревья на крыши
Позднее золото льют.
В Новой Голландии
– слышишь? –
Карлики листья куют.
И, листопад принимая
В чаши своих площадей,
Город лежит, как Даная,
В золотоносном дожде.
У меня до сих пор отшиблен дар речи – какие метафоры, какие образы, вы попробуйте прочесть эти стихи вслух – это музыка.
Тут же почувствовав филологическую тупость – почему я не знала, кто это – побежала читать биографию, и снова оторопела. От жалости и щемящего чувства… еще один загубленный родиной талант. Походя растоптанная жизнь…
Роальд Мандельштам не имеет никакого отношения к славному поэту Осипу Мандельштаму, это довольно распространенная еврейская фамилия, поэтому оба поэта просто однофамильцы.
Бабушка и дедушка Роальда носили фамилию Горович, были богатыми российскими евреями, российской имперской медицине они не доверяли и поэтому рожать сына пара уехала в Соединенные Штаты. Мальчика назвали Чарльзом, и семья долго жила в Штатах, пока Чарльз не поступил в университет и не увлекся левацкими идеями. Разумеется, это не могло не привести его в “первое в мире социалистическое государство”, где в начале тридцатых годов они с супругой Еленой Иосифовной селятся, чтобы помочь строить великое и светлое будущее Страны Советов.
Оценили время? 16 сентября 1932 года у супругов рождается сын Роальд, названный в честь Амундсена. СССР бредит Севером, и имена первооткрывателей и исследователей модны и популярны. Мать мальчика – из известнейшей семьи юриста Мандельштама, не проигравшего в свое время ни одного дела, звезды царской юриспруденции.
Как вы думаете, с таким прошлым, таким происхождением и такой фамилией были у Чарльза Горовича и Елены Мандельштам хотя бы призрачные шансы на нормальную жизнь? Конечно-конечно. Разумеется, однажды Чарльз обронил в частном разговоре, что Троцкий был неглупым человеком, разумеется, однажды за ним пришли и, разумеется, дело закончилось концлагерем и высылкой в Казахстан в 1937 году (ему сказочно повезло, что сказанное о Троцком не случилось в 1937 году, поэтому он отделался каторгой и ссылкой, а не пулей в затылок по приговору тройки). Разумеется, мать Роальда Елена едва тянула мальчишку, а потом началась война. Каким-то шестым чувством мать поняла, что сына нужно из города отправлять куда угодно – ведь он не перенес бы блокады, которая тогда еще даже не началась, и тогда она отсылает мальчика с бабушкой в эвакуацию, а потом в Казахстан к отцу – тоже в сопровождение бабушки Веры.
Елена повторно вышла замуж за человека по имени Томинг, они сменили угрожающе звучащую немецкую фамилию на Томин, но чуда не случилось – второй супруг матери Роальда сгинул в лагерях в 1944 году.
Холодный и сырой ленинградский климат не очень подходил Роальду, астма у него началась в 4 года, в 1948 году ему поставили диагноз-приговор: костный туберкулез. Помните писателя-фантаста Александра Беляева? Который написал про гиперболоид инженера Гарина и голову профессора Доуэля. У него тоже был костный туберкулез – только позвоночника.
Роальд еще пытался двигаться – сначала он поступает на востоковедческий факультет Ленинградского университета (китаистика), но через год бросает. Образование университет дает, по его словам, “тухлое” (первые годы можно представить – там программа примерно одинаковая: минимум часов специальности и максимум тухлятины по имени марксизм-ленинизм, история КПСС и прочие ” -измы”. Пробует поступить в политех – с тем же результатом. Двигаться – мучительно больно, город не приспособлен для передвижения инвалида. Оставалось только писать стихи. Их за свою короткую жизнь Роальд написал около 400.
Роальд по сути не мог жить без морфия – это было единственное средство, которое давало передышку от боли. На что он его покупал? Какие-то деньги давала мать, к 60 годам перенесшая три инфаркта. Какими-то деньгами помогала сестра, что-то давали друзья. Иногда помогала еврейская община.
Друзьями Роальда были такие же несчастные и непризнанные творческие люди с ужасными судьбами.
Себя они называли «Арефьевский круг». Александр Арефьев, русский художник, был исключён в 1949 году из художественной школы, отчислен в 1953 году из медицинского университета, провёл три года в лагерях, умер в 47 лет в эмиграции, во Франции, в 1978 году. Вадим Преловский повесился в 1954 году. Владимир Шагин, (его работы сейчас висят в Третьяковке, провел 7 лет в психиатрии на принудительном лечении. Рихард Васми был отчислен из архитектурного техникума, работал колористом на картонажной фабрике, разрисовщиком косынок, клееваром, лаборантом в Ботаническом институте, кочегаром, маляром. Шолом Шварц более или менее работал и зарабатывал (маляром, реставратором), позже его картины выставлялись на выставках в Париже, Берлине. Родион Гудзенко отсидел 10 лет в лагере за то, что пытался бежать во Францию в 50-х.
Этим молодым людям Роальд и читал свои стихи.
* * *
Веселятся ночные химеры,
И скорбит обездоленный кат:
Облака – золотые Галеры –
Уплывают в багровый закат.
Потушив восходящие звёзды,
Каменея при полной луне,
Небеса, как огромная роза,
Отцветая, склонилась ко мне.
Где душа бесконечно витает?
Что тревожит напрасную грусть?
Поутру обновлённого края,
Я теперь никогда не проснусь.
Там, где день, утомлённый безмерно,
Забывается радостным сном –
Осторожный, опустит галерник,
На стеклянное небо весло.
Получившего новую веру,
Не коснётся застенчивый кат, –
Уплывают, качаясь, галеры
На багрово-цветущий закат.
Один из друзей Роальда, скульптор Михаил Шемякин, и сохранил для нас его стихи. В 1956 году Роальд попадает в больницу с обострением болезни и дела его были так плохи, что врачи уже выписали свидетельство о смерти, оставив свободным поле для обозначения времени.
Неизвестно, на каких ресурсах, но Роальд тогда выжил – снова друзья пришли на помощь, снова как-то собрали деньги на еду и лечение.
Советскую власть Роальд ненавидел и не скрывал своей ненависти – он все про нее понимал очень четко и очень ясно. Власть же при всей своей кровожадности им побрезговала – на допросе одному из друзей Роальда следователь орал, что “на этот труп мы даже внимания не обращаем, он скоро сдохнет, чего об него мараться”.
Умер Роальд 26 января 1961 года, 28 лет от роду, в больнице, от кровоизлияния в кишечник, вызванного язвой. «Высох совершенно, два огромных глаза, тонкие руки с большими ладонями, от холода укрыт черным пальто, а вокруг пара книг и много листочков с зачеркнутыми стихами, потом опять переписанными», -вспоминал Анри Волохонский (автор небезызвестного стихотворения «Под небом голубым») о последних месяцах Роальда, свидетелем которых был.
За гробом шли всего два человека. Лошадь с санями и гробом – и две фигуры в валенках. «Он нигде в жизни не комплексовал о своем маленьком росте, настолько он был великий человек. И так возвышался над всеми своим остроумием и своими репликами и никогда и нигде не уронил своего поэтического достоинства», – писал о Мандельштаме его друг Арефьев.
Первая его книга была опубликована в Израиле в 1982 году. В 1991 его опубликовали в России.
Диалог
– Почему у вас улыбки мумий,
А глаза, как мёртвый водоём?
– Пепельные кондоры раздумий
Поселились в городе моём.
– Почему бы не скрипеть воротам?
– Некому их тронуть, выходя:
Золотые мётлы пулемётов
Подмели народ на площадях.
* * *
Если луна, чуть жива,
Блекнет в раме оконной –
Утро плетёт кружева –
Тени балконов.
Небо приходит ко мне,
Мысли его стрекозы,
Значит, цвести войне
Алой и Белой розы.
Значит – конец фонарям,
Что им грустить, качаясь, –
Льётся на мир заря
Золотом крепкого чая.
* * *
Заоблачный край разворочен,
Он как в лихорадке горит:
– В тяжёлом дредноуте ночи
Взорвалась торпеда зари.
Разбита чернильная глыба!
И в синем квадрате окна
Всплывает, как мёртвая рыба,
Убитая взрывом луна.
А снизу, где рельсы схлестнулись,
И чёрств площадной каравай,
Сползла с колесованных улиц
Кровавая капля – трамвай.
* * *
Звонко вычеканив звёзды
Шагом чёрных лошадей,
Ночь проходит грациозно
По тарелкам площадей.
Над рыдающим оркестром,
Над почившим в бозе днём
Фалды чёрного маэстро
Воронёным вороньём.
И черней, чем души мавров,
Если есть у них душа,
В тротуары, как в литавры,
Марш просыпался шурша.
* * *
Когда-то в утренней земле
Была Эллада…
Не надо умерших будить,
Грустить не надо.
Проходит вечер, ночь пройдёт –
Придут туманы,
Любая рана заживёт,
Любая рана.
Зачем о будущем жалеть,
Бранить минувших?
Быть может, лучше просто петь,
Быть может, лучше?
О яркой ветренней заре
На белом свете,
Где цепи тихих фонарей
Качает ветер,
А в жёлтых листьях тополей
Живёт отрада:
– Была Эллада на земле,
Была Эллада…
* * *
Розами громадными увяло
Неба неостывшее литьё:
Вечер,
Догорая у канала,
Медленно впадает в забытьё.
Ни звезды,
Ни облака,
Ни звука –
В бледном, как страдание, окне.
Вытянув тоскующие руки,
Колокольни бредят о луне.
* * *
Я не знал, отчего проснулся
И печаль о тебе легка,
Как над миром стеклянных улиц –
Розоватые облака.
Мысли кружатся, тают, тонут,
Так прозрачны и так умны,
Как узорная тень балкона
От летящей в окно луны.
И не надо мне лучшей жизни,
Сказки лучшей – не надо мне:
В переулке моём – булыжник,
Будто маки в полях Монэ.
* * *
Я так давно не видел солнца! –
Весь мир запутался в дождях.
Они – косые, как японцы –
Долбят асфальт на площадях.
И сбросив с крыш кошачьи кланы
Искать приюта среди дров,
Морские пушки урагана
Громят крюйт-камеры дворов.
Это все, что осталось от блестящего талантливого юноши. Забытая могила с крестом – да сохраненные чудом стихи.