Говорят, что сама идея камлания по поводу “прекрасного СССР прошлого” была случайной. ЛюдЯм из-под башен нужно было тихо и мирно тырить, чтоб никто не мешал, а народцу нужно было кинуть какую-никакую косточку для поиграться и погрызть… ну и кинули на свою голову.
Потому что игра в “народ и власть” – это игра, в которую можно играть только вдвоем, так не бывает, чтобы погремушку кинули, а ее грома не услышали. Запрос на молочные реки и кисельные берега у любого народа в крови, а тут вроде как погремуха гремела и частушка про “лишь бы не как в 90-е” затыкала рот любому несогласному, но в том-то и дело, что тучные годы пролетели-не догонишь, а запросы на то, чтоб “назад в святой СССР” все рос и рос, и не только у тех, кому идею благополучно скормили, но и у тех, кто скармливал. Благо у кормителей память-то куцая, как коргин хвост, забыли кормители, что бывало за хищение социалистической собственности у их советских коллег, особливо во времена “святого Андропова, отца всех чекистов и радетеля за чистый социализм”. Забыли они и другие нюансы проживания в стране победившего рабочего класса. Но ничего, один из них уже туточки, цветет и пахнет.
А теперь, собственно, история.
Помните ли вы, дорогие мои читатели, которые жили при СССР в сознательном виде, что было такое – лежать в советской детской больничке? Вспоминая незабвенного Михаила Афанасьича, добавлю: помните, по губам вижу.
И дикую холодную комковатую манку, и слипшуюся перловку, и жилистое нечто, считавшееся гуляшом, и компотец с сухофруктами, которые напоминали оторванные пальцы мумий, коими я сильно увлекалась с детстве. Но ладно та жуткая жратва, вы другое помните? Что всегда, везде, неукоснительно и неотменимо, ребенок в любой советской больнице разлучался с матерью, и неважно, сколько тому ребенку было лет, 1 или 14.
Из моих личных воспоминаний – небольшая операция в 6 лет, тем не менее, с общим наркозом. Папин друг-хирург взял на стол сам, положили меня во взрослую больничку. Но маме со мной было находиться нельзя даже при наличии друга-хирурга. Помню ночь, дикое желание пить, запрет пить – и несколько женщин, сердобольно всю ночь сменяющих друг друга, чтобы смачивать мне губы мокрой марлей. Мне больно, страшно – я рыдаю и родители забирают меня домой, прося хирурга приходить перевязывать меня дома.
Второй случай – мне лет 12, у меня сильнейшая лакунарная ангина с выраженной интоксикацией, почки плохо справляются, я отекаю и становлюсь похожей на Мону Лизу. Меня кладут в детскую больницу, где я провожу время под капельницами, меня бесконечно колят до шишек на обеих ягодицах, потому что иголки огромные, тупые и некому массировать места укола, чтобы лекарство рассасывалось, на венах дорожки, потому что никто снова-таки не заботится о толщине иголок – плюс всякие процедуры типа КУФ и так далее. На одной из капельниц медсестра брезгливо морщится, глядя на меня и презрительно упрекает, что я “грязная”. Я наивно и искренне говорю, что горячей воды в отделении нет и мне негде помыться. Разумеется, отпустить ребенка домой – не вариант. Родители приходят каждый день, но не каждый день их пускают в отделение навестить меня. Я в общей палате, где днем и ночью десяток детей галдит, ест припрятанный после ужина хлеб, мажется пастой по ночам, рыдает, смеется, скучает по родным. Мы никому не нужны – медсестры предпочитают тусоваться на посту и орать на нас вечерами, чтобы угомонились, врачи приходят только на обход.
Мой супруг в младших классах сильно и очень погано сломал ногу, на следующий день его по ошибке подняли, все полетело к собачьим херам, и это, на секундочку, внук главмеда города. Разумеется, ей никто не давал права лежать с ним в палате, следить за ним – и врачебная ошибка отрыгивается ему до сих пор, потому что нога срослась нормально, но осталась чуть короче. Думаю, у каждого из вас сейчас нейроны поскакали по дорожкам и вынули какую-нибудь советскую дичь. “Но зато медицина была бесплатной” – это, разумеется, прекрасный аргумент, но из песни слова не выкинешь. Дитя, отделенное от матери, – не просто страдает, оно испытывает глубочайший стресс и ужас, оставаясь наедине не просто с посторонними людьми, а в советском случае, еще с людьми, которым платили безобразно низкие деньги, и эти люди причиняют ему постоянную боль (потому что мало какое лечение без нее обходится).
Да, я понимаю все про “инструкции, асептику, антисептику” и все прочее, понимаю про то, что все это происходило по меньшей мере 30 лет назад и раньше.
Но что там у нас сейчас с возвращением из бездны?
Итак, представьте себе имеется обычная российская семья, не бедная, но и не бешено богатая, просто работающие люди. Имеется у них дочь, которая в 12 лет внезапно выдала такой бешеный скачок роста, что позвоночник и мышцы просто не справились и его отправило в S форму, то есть развился сколиоз. Вы сами понимаете, что в подобном случае операция нужна очень быстро.
Но пока получали квоту, шло времечко – и, в общем, дело стало сложнее. Приехали в центр (не буду называть, но столичный), ребенка приготовили к операции, и тут выяснилось, что квоты снова не хватает. Вы себе хотя бы отдаленно представляете себя этот шок и ужас 12-летнего ребенка? А знаете, где в этот момент была мама? А маму не пустили! Маме было нельзя ни в палату, никуда. Более того, распорядок в этом отделении был таков, что бедные больные дети (а вы сами понимаете, что такое спинальники и сколько они в таких больничках лежат) даже не могут проведать друг друга. Лучше всего все происходящее напоминало казарму, где персонал и врачи требовали от детей лежать тихо, ездить на колясках и скакать на костылях строем и вообще чем меньше производить шума и телодвижений – тем лучше.
Моя знакомая страшно возмутилась будучи дочерью двух врачей – и все же нашла способ попасть к своему ребенку. И выяснилось, что и врачи, и персонал, – нормальные адекватные люди, просто им сверху спускают инструкции, аттестации, распоряжения и прочие цидулины, где бюрократы от министерства здравоохранения регламентируют их жизнь. И именно там порешали, что родителям к детям – низзя, детям к друг другу в палаты – низзя, и вообще, ничего низзя, а можно платить бешеные бабки за операцию (на секунду, один болт в позвоночник бедного ребенка стоит миллион, а таких болтов, как вы понимаете, нужен не один и не два). А что такое “родителям нельзя к оперированному ребенку”? А это значит, что за любую вынесенную утку, за любую внеочередную таблетку, за любой принесенный ночью стакан воды – нужно башлять персоналу, а сейчас у нас как бы не самая прекрасная экономическая ситуация в мире, чтобы разбрасываться средствами.
Знаете, канадская медицина – имеет миллион всяких негараздов. Ровно как и немецкая, и любая другая. Но уже сто пятьсот лет как доказали, что если речь идет не о жутких имунных нарушениях, нахождение в палате родственников в уличной одежде никак не влияет на состояние ран больного. Я рожала с сестрой, которая даже не переодевалась в халат. Я лежала в палате с новорожденной Настей и ко мне приходили все, кому не лень, в уличной одежде, и к моей соседке по палате после кесарева тоже. Когда ей исполнился год, я лежала с ней на обследовании и все дети, кроме сирот, были с мамами, а сирот обязательно возили к персоналу на пост, чтобы с ними болтать, угощать фруктами и сластями и всячески опекать.
Когда Насте исполнилось 13 лет, мы жили уже в Канаде, у нее случился приступ аппендицита. Я была с ней до операционной, держа за руку, а потом бригада позвонила мне, чтобы я пришла в операционную встретить ребенка сразу после операции. Мне выделили какую-то раскладуху в ее палате и все 4 дня я ее расхаживала, развлекала, принимала с ней посетителей, которые тоже приходили проведать ее в уличной одежде. Годовалому сыну наших знакомых потребовалось МРТ, ребенка седировали, но отец был с ним рядом вместе с врачами.
Не септика с антисептикой, а родитель рядом с ребенком до тех пор, пока это не становится невозможным. Вот что такое гуманность и что такое “лицом к человеку” – а не инструкции и распоряжения косплееров советской медицины.
Поймите, я сейчас не стараюсь окунуть всех в дерьмо – вот как у нас хорошо и как в России плохо. Да у нас тут у самих скандалец разгорается – та же проблема, девочка 12 лет, стремительный рывок роста, сколиоз. И знаете, почему операцию нужно делать очень, ОЧЕНЬ быстро? Потому что у девочек после начала менструаций практически останавливается рост, следовательно, позвоночник уже нельзя будет исправить. А это – стопроцентная инвалидизация. Так вот, у нас в Альберте семья столкнулась с медленностью канадской медицины. И тогда они поехали в Штаты и сделали эту операцию за полмиллиона наших долларов – а теперь пытаются выбить из нашего министерства покрытие этой суммы, потому что их почти год шпыняли и не резали.
Но в том-то и дело, что у нас есть выбор – куда поехать и сделать операцию, и ее сделают, и ты будешь платить частями, или найдешь деньги сразу, но ребенка прооперируют и спасут ему здоровье. А в РФ что там с “поехать куда-то”? Раньше ездили на Украину, это было дешевле, а спецы были не хуже, а иногда и лучше. А сейчас куда поехать и за какие шиши?
И вот мало того, что ребенка буквально готовили и увезли из предоперационной палаты, “патамушто денег не хватает”, так его еще лишают возможности быть с матерью. Больше – его лишают искать успокоения среди таких же, как он сам. Инструции, распоряжения, отчетности…. Возьми самое паскудное из совка и залей самым паскудным из российской реальности, а коктейль пусть жрут все причастные.
В общем, ребята, скажу вот что. Не стоит звать зверя из бездны. Потому что с колбасой по 2.20 и бесплатными секциями придет и другое – карательная медицина, дефицит, закрытые границы, идеологизация науки, искусства и закона – и прочие мерзости. Но, наверное, поздно пить боржоми, бездна уже заворочалась и взглянула на тех, кто в нее кричал и звал. Жаль, что дело с ней будут иметь все – и причастные, и непричастные.
А я и не знал, что в СССР матери было нельзя находиться в больнице с ребёнком. Или нельзя было с 12-летними, а с малышами можно? интересно, а когда разрешили? Сейчас-то у нас матери ложатся с детьми, и медсёстры счастливы, потому что это облегчает им жизнь.
У меня от советской медицины воспоминания остались смешанные. С одной стороны, помню, как у меня мать мучалась с болью в ногах, а врач в поликлинике даже не пытался лечить, а советовал тепло и покой, ну, и, конечно, не забывал приговаривать: “Это у вас возрастное”. К пенсионерам такое отношение было достаточно распространёнными. Конечно, будь мы сами пошустрее, могли бы найти через знакомых нормального врача, что-то сделать. Но у матери сил на это не было, старший брат вообще жил не вполне в реальности, а я ещё ничего в этих делах не смыслил. И, конечно, помню, как совали деньги санитаркам и медсёстрам, да и врачам тоже. Как хирурги спивались, утешаясь коньячком, подаренным благодарными пациентами.
С другой стороны, в те времена у нас ещё было много нормальных врачей, которые лечили не болезнь, а больного. Они видели перед собой человека, и с каждым работали индивидуально. А сейчас врачей заставляют работать по протоколам, формально. И это очень большая потеря по сравнению с советскими временами.
Другая потеря – эпидемиологические службы. В СССР, по крайней мере, в брежневские и последующие времена, научились эффективно пресекать вспышки опасных инфекций. А сейчас – увы и ах. Когда я болел ковидом, то приехавший ко мне старичок из скорой помощи так и сказал, что в советское время с этой эпидемией справились на раз-два. Кстати, он был как раз из тех, кто видит в больном человека. Он так со мной поговорил, что я тут успокоился и почувствовал себя лучше.
Ещё одно достоинство советской системы – это поликлиники. Когда у меня жена была во Франции, она была неприятно удивлена тем, что там у всех специалистов – свой кабинет, они варятся в собственном соку и часто бывают не в курсе последних методов. А в поликлиники врачи между собой общаются, у них более широкий профессиональный кругозор.
А что касается ваших опасений насчёт возрождения СССР – этого не будет. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Сейчас у нас люди другие, экономика другая, всё изменилось. Второго СССР не будет точно. Будет что-то другое. Вопрос, будет ли это лучше или хуже чем СССР?
Сейчас в мировом масштабе права и свободы всё больше ограничиваются. Забавно наблюдать, как в ЕС отчаянно борются с российской пропагандой – прямо как в СССР с западной. Как всё больше ограничивается свобода слова под предлогом борьбы с расизмом, гомофобией, мизогинией и прочими смертными грехами. Но совсем не забавно видеть, как там методично избавляются от остатков христианской веры, морали, культуры и навязывают пока что не религию, но, по крайней мере, мораль и культуру абсолютно антихристианского характера. Как грехи, в том числе тягчайшие, – самоубийство, убийство во чреве, – провозглашаются священном правом человека. Во Франции принят закон об эвтаназии, согласно которому отговаривать человека от этой самой “эвтаназии” строго запрещено. Я уже не говорю об откровенно сатанинских перформансах на открытиях олимпиад и не только.
При этом власти получили беспрецедентно огромные возможности контролировать поведение масс. Покупки теперь оплачиваются, в основном, карточками, муссируется вопрос об отмене наличных денег. То есть можно следить за всеми покупками, предлагают уже ограничивать возможность покупать что-то “неправильное”. И, если надо, можно, например, лишить доступа к банковским счетам. Такие попытки уже делались – в Англии с Фаражем, во Франции вообще со всеми, у кого русская фамилия. Правда, быстро откатили назад, но это ведь только первые ласточки.
Общение всё больше переносится в интернет, где его очень легко отслеживать. Везде видеокамеры. А там, где их нет, ваше местоположение можно определить с помощью вашего мобильника, без которого теперь на улицу не выйдешь.
Вот чего сейчас надо бояться. Не комиссаров в пыльных шлемах, воспетых незабвенным Окуджавой, а еврокомиссаров. Не Бронштейнов, а Эпштейнов.
Я там выше Сергею написала, как можно было в СССР матерям с детьми.
А эпидемиологи в СССР были очень крутые, я дружу с сыном одной из основательниц сибирской эпидемиологии, он мне много рассказывал о маме, блин, Антон, советские эпидемиологи были гениями. Сколько всего они предотвращали, и какими методами.
Не знаю. Когда и как, наверное, было. Я в детстве сильно простыл, у меня признавали эмфизему лёгких, с тех пор у меня сохранился хронический бронхит. Рассказывали, что потерял сознание, меня успели откачать врачи, увезли на “Скорой” в областную больницу. Это было в Чебоксарах в конце 70-х. Лежал в реанимации. Делали бронхоскопию под общим наркозом, да, было. Но по другому, наверное, зонд ребёнку было ввести нельзя.
Помню, да и мать рассказывала, что она лежала со мною в одной палате, после реанимации. От той больницы мне запомнилось огромная комната в фойе, которая была зарешечена. В той комнате горел свет, по стенам были нарисованы виды природы, стояли искусственные деревья, по которым летали попугаи. Попугаи, кажется были волнистые, но сейчас точно и не вспомню. Для меня эта комната с живыми попугаями стала одним из ярких воспоминаний детства. После больницы помнится, для меня было большим праздником прогуляться поздним вечером по набережной Волги при свете красивых фонарей. А после вернуться в нашу с мамою комнату в общежитии. Комнаты в том общежитии были большими, на входе в здание сидели строгие вахтёры.
Впоследствии, во втором классе, я заболел болезнью Боткина, пролежал в той-же больнице 2 месяца. В нашей палате с соседом разрешили лежать его матери. Возможно, у неё был иммунитет к этой болезни. Помню, мы читали с нею книгу, которая запомнилась мне на многие годы. Мне тогда ставили капельницы, иглы были толстыми, да. Других, наверное, не было. Из этих капельниц плели разные фигурки, это было целое искусство. Врачи там были добрыми, медсёстры симпатичными и приветливыми. Они даже носили нам записки от лежащих за стеною девчат.
В классе шестом, уже в Чите, я попал в больницу с переломом. В читинской больнице не было комнат с попугаями, но опять же, соседу по палате разрешили лежать с матерью.
Что же касается СССР в целом… Надо понимать, наверное, что страна пережила самую страшную войну в истории всего человечества. Поднималась из руин. Это на долгие года ударило по её экономике. Тем не менее, базовые нужды удалось покрыть. Люди были одеты, накормлены, имели жильё. Имели те самые бесплатные образование с медициной. Был дефицит, но голодных не было, это точно.
Нет, СССР второго, скорее всего, не будет. Будет что-то новое, под православным знаменем.
Сережа, спасибо за комментарий. Официально в СССР в больницах было разрешено матерям находиться с маленькими детьми до года при условии грудного вскармливания. Даже в роддомах мать разделяли с младенцем и приносили его кормить по часам. В детской больнице нахождение матери с более старшим ребенком зависело от тяжести состояния. В крайне тяжелых случаях матерям разрешали оставаться с ребенком для ухода.
Ваши случаи, скорей всего, относятся к “исключениям по блату”, особенно в случае с желтухой. Допустить взрослого не из медперсонала в инфекционное отделение больницы – означает тяжелое нарушение больничного режима, уж поверьте, если бы начальство про такое узнало, у больницы от главврача до завотделением были бы чудовищные неприятности.
Так что, думаю, там либо мощно дали на лапы всем – либо сама мама была из таких, которых проще пустить, чем не пустить.
И еще, Сережа, никто не исключает войну и восстановление, но, на секундочку, наше с вами время рождения – середина 70-х годов, после войны прошло довольно времени, чтобы продолжать списывать на нее все негаразды советского режима. Просто система советского хозяйствования была плохой. Она не работала. А партийные бездари, вместо того, чтобы отпустить экономику, как это сделали в Китае, продолжали сидеть на своих замшелых задницах с плановой экономикой.
Да, война была коронным доводом, когда надо было объяснить, почему мы до сих не догнали и не перегнали США.
А ещё, когда мы учились в школе, нам то и дело рассказывали, насколько выросли у нас промышленность, сельское хозяйство, уровень грамотности и прочие показатели по сравнению с 1913 годом. В первом классе это было убедительно. К десятому стало вызывать кривые ухмылки.
При этом как-то забывали сказать, насколько тот же уровень грамотности упал после гражданской войны и сколько времени потребовалось, чтобы его восстановить. Хотя сама Надежда Константиновна по этому поводу ужасно переживала.