
Искренняя благодарность тем, кто натолкнул меня на просмотр. Это – киновпечатление последних лет, не побоюсь этого слова.
Фильм 2024 года, снял его режиссер Уберто Пазолини, фильмография которого ни намеком, ни малейшим нюансом не могла сказать, какой шедевр этот человек снимет два года назад.
Как хорошо, что этот фильм я посмотрела после Нолана – впрочем, теперь вопросов у меня очень много, а ответов – ни одного, и самым главным вопросом, судя по датам выхода, стал один: так а что, Нолан видел-то фильм Пазолини? И если видел, то насколько сильно он им вдохновился? И если он им вдохновился – то почему снял такое говно? Он же снимал “Интерстеллар” и “Начало”! Это ж прекрасные фильмы – так почему на выходе у него получилась такая трэшанина? Если бы я лично смотрела сначала Пазолини, а потом Нолана, то даю гарантию, Нолана бы я выключила, чтобы никогда больше туда не возвращаться.
Но давайте по порядку.
Не даром в оригинальном названии нет имени Одиссея, вы сами видите, что называется фильм “Возвращение” – и уже это должно приготовить нас к тому, что героем может быть кто угодно, любой человек, обожженный войной. Это фильм не о возвращении царя Итаки Одиссея домой, нет. Это фильм о возвращении мужчин с войны. Женщин – из бесконечного ожидания. Детей – к реальному образу отца от его мифологизированной рассказами фигуры. Это – над, это – сверху мирового мифа, это – не об Одиссее, а о всем человечестве от начала и до конца времен.
Нам не покажут ничего, ровным счетом ничего из военной жизни Одиссея, нам не покажут ничего из его десятилетних скитаний. Пазолини говорит с нами не как рассказчик, а как художник-символист: он говорит на языке образов, архетипов – он сразу, с первых кадров, говорит зрителю: вы должны сами уметь воссоздать то, что я хочу сказать, из намеков, звуков и цветов, символов и отсылок к тому, что должно быть на вашем бэкграунде как установка по умолчанию. Именно поэтому у фильма такой низкий рейтинг – он не рассчитан на публику, которой сильно важно увидеть циклопов, сцилл-харибд, нимф-волшебниц, мертвецов из Аида и сирен. Он рассчитан на публику, которой важно думать и понимать. Перед нами – совершенно точно не блокбастер, не мертворожденный уродец Нолана, пытавшегося совместить угоду почтеннейшей публике с какими-то своими серьезными размышлениями; перед нами серьезный фильм о серьезных вещах – и Гомер тут всего лишь вдохновивший талантливого режиссера гений, а не повод показать новейшие спецэффекты или смешать винегрет из драккаров, коней, исполосованных пластикой подзатасканных актрис и расово сомнительных персонажей.
Кстати, у Пазолини тоже актерский состав – ничего себе состав, там тоже просто дофигища и темнокожих, и индусов, но, как я и подозревала, весь этот сомнительный с точки зрения Древней Греции каст НЕ ИГРАЕТ РОВНЫМ СЧЕТОМ НИКАКОЙ РОЛИ, если фильм действительно талантлив. Как я и подозревала – мне как зрителю было совершенно начхать на расу актеров, мне было не до этого, я думала, я все время думала и разгадывала отсылки автора – а еще я наслаждалась операторской работой. Каждый кадр этого фильма нужно распечатать и повесить на стенку как картину – это феноменально снято (причем снимали как раз в Греции).
Но я никак не могу приступить к началу – а давно пора.
Итак, первые кадры фильма – бушующее море. Страшный шторм, и этих кадров оказывается достаточно, чтобы приготовить нас к восприятию следующего события: на берег выносит обнаженного мужчину. Пара минут бушующих в кадре волн и умеющий считывать символы уже понимает: это и Троянская война, и все страшные приключения Одиссея, и его душевное состояние, и тот самый гнев Посейдона, преследовавший героев со дня отплытия на Итаку… Пара минут – и подготовленный зритель уже настраивается на то, что ему покажут 1, а 2-3 подразумевается в уме, и без этих “2-3” в уме, лучше этот фильм не смотреть – там практически ничего не происходит с фабульной точки зрения. Ну приплыл, ну перебил женихов, ну вернул себе царство.
Но если считывать символы, мы поймем, что выброшенное волнами обнаженное тело главного героя – это символ его рождения в новую жизнь. “Все живое из воды”, “все страшное смывается водами времени”, “мы рождаемся раздетыми, бессильными и слабыми из внутриутробных вод”… Вся прошлая жизнь вроде бы смыта водой – но она осталась с Одиссеем, внутри его души, в его сердце. В одиночестве выносится он на берега Итаки, в одиночестве делает первые шаги по родной земле, в одиночестве пытается понять, где он и кто он. Герой рождается в новую старую жизнь – но нет ни встречающих, ни радостных лиц. Он один, он слаб, изранен и изможден. Новое рождение осенено смертью и страданием – и некому просто побыть рядом.
Мы видим совершенно разрушенного человека, телесно живого, но мертвого внутри. Файнс – последний гениальный актер на нашей планете, только ему было под силу передать то, что задумал автор. Видите ли, Пазолини все время рушит четвертую стену, а подобный киноприем – это удел либо бездарей, либо гениев, и талант режиссера, помноженный на гениальность актера, делают этот прием не просто безупречным. Это – единственный доступный режиссеру и актеру прямой способ коммуникации с нами, глаза в глаза, дыхание в дыхание. Мы должны “идти и смотреть”, что война делает с человеком, что кровь и смерть творят с его душой.
Параллельно нам показывают дворец Одиссея, ждущую его Пенелопу и подросшего сына Телемаха. Пенелопу сыграла Жюльет Бинош и Телемаха – Чарли Пламмер. О Бинош я напишу немного позже, а вот по поводу Телемаха у меня все время возникали вопросы. С одной стороны, Пазолини взял на роль худого и не очень развитого телесно Пламмера, а с другой стороны, глядя на довольно зрелого бородатого дяденьку 27 лет, все время задаешься вопросом: ну а чего этот дядька женихов-то не попытался разогнать? Одно дело – безусый юноша 19 лет, который еще по сути подросток и ему не под силу справиться с когортой наглых претендентов, с другой – взрослые актеры, которых все время берут играть Телемаха. Что нолановский Телемах, что пазолиниевский – это явно взрослые мужчины, которые странно выглядят в своих бессильных потугах изобразить юношеский максимализм, помноженный на бессилие одного перед толпой вооруженных воинов.
Бинош – все же прекрасна в свои 62 года. Я рада, что Пазолини выбрал актеров-ровесников на роли Одиссея и Пенелопы, в свои 60 плюс оба выглядят минимум на десять лет моложе, и Бинош феноменально, на нюансах и полутонах, показывает нам женщину, все еще любящую своего супруга, которого не видела 20 лет. Женщину, у которой все время, каждый день, имеются огромные соблазны найти свое личное счастье: ее и откровенно, самозабвенно любят и грубо вожделеют, и соблазняют властью и богатством… Никаких флешбеков, никаких воспоминаний из серии “ах, как мы были счастливы с Одиссеем”… только легкое движение губ в сцене с Антиноем (вот, кстати, еще одна феноменальная роль второго плана Марвана Кензари, и тут совершенно неважно, что актер – тунисец, когда ты смотришь в глаза мужчины, сломавшегося на женщине, одержимого женщиной, тебе уже не важно, каков его цвет кожи, ты просто веришь тому, что видишь – и сопереживаешь увиденному)… и это легкое движение губ раскрывает перед тобой всю историю двадцатилетнего безнадежного ожидания женщиной любимого мужчины, и понимание, что вот он, перед тобой стоит человек, который тоже тебя любил все это время. Он любил и любит тебя, только тебя, твое царство ему – всего лишь дополнение к тебе самой, он готов принять твоего сына от другого человека, он защитит тебя от всех этих животных, называющимися твоими женихами… В конце концов твоя холодная постель будет согрета живой человеческой страстью…. Но легкое движение губ – и мы понимаем, что нет… она победила и этот соблазн. Она будет ждать дальше… вопреки всему, вопреки тому, что говорят, что шепчут, что кричат ей о том, что мужа больше нет. Он погиб, он живет с другой, он забыл… Он забыл – но она нет.
И в следующую секунду – понимание того, что отвержение Антиноя будет смертным приговором ее сыну. И взгляд Антиноя тоже меняется… слегка, немного… и мы понимаем, что пощады не будет. Он все так же будет любить ее, но нанесенная женщиной обида заставит мужчину убить единственную ее связь с тем… отсутствующим, но тем не менее любимым мужем. Это – последняя надежда на власть над ней – уничтожить все, что связывает ее с тем, кого она ждет полжизни.
Снова-таки, это все отыгрывается только лицами, только глазами… никаких заламываний рук, никаких криков, бросаний на стенки. Только тени эмоций, только легкие намеки на мимику. И все становится понятным – и муки, и соблазны, и тяжесть ответственности за принимаемые решения.
Но вернемся к главному герою. Одиссея встречает Эвмей, верный раб, хранивший верность своему царю. Актер Клаудио Сантамария – феноменально провел свою роль второго плана. От жалости к умирающему путнику – до узнавания своего царя, он играл выше всяких похвал, причем использовал все те же минимальные телодвижения, все выражалось только лицом и глазами. Особенно потрясло меня узнавание в нищем своего царя… Это надо видеть, это просто невозможно описать.
И еще один потрясший меня крупный план Одиссея – момент встречи с верным псом, умирающим на куче тряпья. Последняя секунда жизни собаки – и снова сломанная 4 стена. Мы видим глаза Одиссея глазами умирающего верного, самого верного, не сомневающегося в возвращении, друга. Сомневались все – жена, сын, раб… Только пес не сомневался – и даже смерть отступила перед этой верностью, даже смерть не смела приблизиться до тех пор, пока глаза не встретились с глазами. И о чудо… до сих пор мы видели в глазах Одиссея лишь пепел, смерть, пустоту. Но стоило глянуть на Одиссея глазами пса, глазами безусловной, верной и неугасающей любви, и мы увидели свет… свет жизни, свет надежды. Настоящая любовь всегда увидит их в любимых глазах, пусть даже это будет эхо, тень, неяркий лучик… мелькнувший и погасший. Пес умирает – и в глазах Одиссея свет тоже гаснет. Я не знаю, как это сумел сотворить Файнс – но он это сделал.
Но этот свет, еще робкий, первый, неуверенный, загорается в глазах Эвмея, чтобы потом ярко вспыхнуть в сцене узнавания. Да, глаза Одиссея снова пусты – но свет любви не погас, он просто на время перешел к другой душе.
Пазолини очень психологичен в том, как показывает сломанного войной человека. Здоровые и никогда не воевавшие женихи презрительно смеются над нищим, покрытым шрамами полустариком-полукалекой. Они жрут от пуза, трахают все, что движется, отчаянно скучают – и не прочь развлечься, стравив Одиссея со стражником. Файнс здорово накачался, готовясь к роли, но честь и хвала его тренерам – они сделали его крепким и жилистым, как раз похожим на воина, выносливого и неутомимого. Рядом с огромным качком-стражником Одиссей выглядит маломощным и жалким. Но страшна не только эта картинка – сытый и здоровый молодой мужик против мнимо немощного голодного нищего. Страшны женихи, упивающиеся заведомо проигрышной ситуацией, молодые здоровые тела, желающие поразвлечься чем-то новеньким – и параллельное оживление внутри Одиссея воина. КАК Файнс это показывает – снова-таки не описать словами. Он не желает, искренне не желает возвращать того Одиссея, который, как ему казалось, воевал под стенами Трои и сгинул потом в странствиях.
Он не желал его возвращения, когда его спрашивали о войне те, кто ее не видел никогда – он не желал даже вспоминать того, кто придумал финт с конем (ах, как страшен был этот контраст между любопытством никогда не воевавших любопытствующих, поражавшихся остроумию взятия Трои, – и скупым рассказом того, кто все это придумал и осуществил). В этом контрасте – были все вопросы нас, кто просил дедушек и бабушек рассказать “как там было на войне” – и их отчаянными попытками если и вспоминать, то только хорошее, вроде забавных эпизодов или редких периодов отдыха. В этом – все бывшие и будущие поколения воевавших и никогда не нюхавших пороха, и опыт одних никогда не пересечется с опытом других, потому что есть в мире вещи, которые навсегда меняют тебя и делают кем-то другим. Увидеть близко смерть и забрать человеческую жизнь – одни из этих вещей.
В сцене поединка Одиссея с охранником мы снова-таки своими глазами видим, как в немощном и сломленном человеке просыпается некто, кого он всеми силами пытался забыть. Опасный и страшный хитромудрый Одиссей, окончивший осаду Трои не героизмом, а хитростью – и увидевший своими глазами, чем эта хитрость обернулась.
Охранник убит, причем не напрямую, а именно хитроумным маневром, и женихи глупо смотрят на его тело, не понимая, что тот самый нищий, которого они забрасывали объедками, – это и есть сама явившаяся перед ними смерть. Нет, они еще этого совершенно точно не понимают – и всего лишь разочарованно продолжают жрать и пить… Поединок окончился не так, как они ждали – но это же не повод не вернуться к столу. Как говорится, душа, ешь, пей и веселись, твое время еще не пришло.
Не буду долго распространяться на тему охоты женихов на Одиссея и Телемаха, перейду сразу к моменту соревнования с луком.
Это вторая сцена в пиршественном зале после поединка – все фигуры расставлены, все герои на местах, Пенелопа (кстати, Бинош очень интересно в этой сцене накрасили… ей сделали традиционный грим, как на греческих вазах, и ее лицо моментально превратилось в маску, одновременно еще больше постарев). Она перестала быть женщиной – в зале появляется царица, которая перестала верить и надеяться, оставив себе всего лишь роль… роль царицы, трофея, переходящего в руки нового владельца. Она – символ, вещь… ей больше ничего не осталось в этой жизни, только роль предмета, переходящего приза, дополнения к царству и короне.
Женихи не могут согнуть лук, Одиссей просит попробовать сделать это… И вот тут Пенелопа точно, наверняка, без сомнений понимает, кто это… Знаете, я ведь ожидала, что что-то изменится в ее лице. Но нет! Пазолини парадоксально применил другой прием: в лице Пенелопы не меняется вообще ничего. Да, она узнала, да ее муж тут… но она – уже перешла в статус символа, трофея и вещи. В Одиссее все человеческое выжгла война, а в Пенелопе – бесплодное ожидание и страх, бесконечный страх за сына. В любящих глазах не зажигается свет – как и в глазах Одессея, в Пенелопе выжжено все до последней искорки.
Совершенно ровным, без обертонов голосом, она просит Телемаха: “Телемах, отдай отцу лук”. Даже Одиссей на секунду показывает эмоцию – он поражен и удивлен. Телемах поражен, женихи поражены… А Пенелопа спокойно-окаменевшая, как статуя. У нее больше ничего не осталось – только закрытое макияжем лицо и роль царицы, которая примет любую участь.
Сцена убийства – чудовищна не только тем, что Одиссей не останавливает в себе воина. Спокойно и методично он отстреливает всех в зале… молодых, пожилых, совсем юных… Ему помогает Телемах – а Пенелопу утаскивает за дверь служанка. На доли секунды Телемах сомневается – убежать ему с рабами или остаться с отцом. Это решение – навсегда его изменит, и это понимают все. Одиссей, пытающийся его выгнать, Эвмей, мать… Но Телемах остается и начинает убивать женихов наравне с отцом. Когда в стихший зал входит Пенелопа – на сцене остаются трое. Залитый кровью Одиссей, забрызганный кровью Телемах и безоружный Антиной в пурпурном плаще. Антиной просто сидит – перед ним стоят Одиссей и Телемах.
Никто не решается убить безоружного – и Пенелопа смотрит на мужчин, постепенно становясь человеком, женщиной, Бинош буквально показывает, как оплывает маска вещи и на помосте остается слабая женщина… Перед ней – трое мужчин. Один – ее муж, ее прошлое, человек, которого она ждала 20 лет и которого не узнала, настолько он изменился. Второй – ее сын, ее настоящее, который перестал быть мальчиком, но стал мужем, воином, уже забравшим чужие жизни. Третий – тот, кто мог любить ее все эти годы преданно и беззаветно, это (женщины сейчас очень точно поймут, о чем я) – ее несбывшееся. И этот третий – смотрит только на нее, ему очень нужно насмотреться на нее, прежде, чем его убьют. Он это понимает, он это знает – и все, что он может ей сказать, громко и от всего сердца… “Я бы никогда тебя не бросил!”. В этой короткой фразе – гораздо больше, чем кажется. В разговоре со служанкой Пенелопа, плача, говорила, что не может понять, зачем мужчины все время стремятся на войну, бросают жен и детей, зачем им все время убивать друг друга – и продолжать это вечный круговорот смерти, когда кто-то убивает, и кто-то оказывается убит. Пенелопа не может вместить, не в состоянии понять, в чем смысл убивать то, что рождается в муках, являясь плодом любви… и, получается, ее любимый муж – ничем не лучше других, он тоже убивал, насиловал и грабил? Тот, кого она обнимала так недолго, кому родила сына – которого ждала все это время, – тоже насильник, мародер и убийца? Но как с этим жить? Как смотреть в эти глаза? Как обнимать, как выносить объятия того, кто этими же руками причинял столько боли и страданий…
И вот она видит глаза того, который тихо говорит ей: “Я бы тебя никогда не бросил” – а потом сам склоняет голову под меч. Сколько боли в этой сцене – боли по несбывшемуся… Едва ли не единственный раз за фильм Пенелопа отчаянно кричит: “Не убивайте!” – и ее слышат, но не слушают. Последний крик, последнее чувство, рождающееся из выжженой пустыни души – улетает вникуда.
Далее следует чудовищная сцена… Даже Одиссей кричит, чтобы Телемах этого не делал, но Телемах совершает еще более страшное: он убивает безоружного, склонившего перед ним голову – и, подобно герою древнегреческой трагедии, уходит во тьму… Да, мы знаем, что он уплывает с Итаки – но больше он на сцену не выйдет. После подобного преступления его судьба окажется в руках других сил.
Мы же остаемся вместе с Пенелопой и Одиссеем. Чужими друг другу людьми, изменившимися за 20 лет настолько, что им придется узнавать друг друга снова.
Последняя сцена – омовение Пенелопой Одиссея. Снова вода, снова начало и конец всего живого, но эта иная вода – вода, ограниченная стенами каменной ванны, вода не стихии – а “прирученная” человеком, принесенная из колодца, согретая и налитая в сосуд. И руки женщины, смывающие кровь с израненного тела мужчины, и очень робкие первые взгляды когда-то любивших друг друга людей, отвыкших друг от друга, и попытки поговорить не как царь и царица, а как близкие люди… Нет больше никаких сломанных 4 стен, нет обращения к нам, зрителям. Мы – свидетели интимнейшей сцены – сцены нового узнавания героями друг друга. Нам дают еще немного времени – увидеть этих двоих, которым больше никто не нужен. Их диалог невозможно передать – его нужно слышать… Он дает робкую надежду на то, что кровь растворится в воде, затянутся новые раны и перестанут ныть старые… Что эти двое найдут возможность снова стать одним целым и прожить жизнь до самого конца, до того момента, когда придет пора навсегда уходить за окоем. Свидетелей этому примирению быть не должно – поэтому все, что остается нам, – это отойти вместе с камерой к окну, чтобы увидеть исчезающий на горизонте бескрайнего синего моря парус. У этих двоих свой путь – у их уплывающего сына свой.
И нам нет, совсем нет дела до того, что у этой истории есть продолжение – и какой из вариантов ни возьми, это будет просто чудовищно. Хоть в вариации из “Телегонии”, когда сын Одиссея от волшебницы Цирцеи Телегон приплывет на Итаку, случайно убьет отца, потом заберет Пенелопу и Телемаха на остров матери, где случится перекрестный брак: Телемах женится на Цирцее, а Телегон – на Пенелопе. У Телемаха и Цирцеи родится сын по имени Латин, ставший праотцом латинян (то есть римлян). Затем вся четверка станет бессмертными и исчезнет из пространства мифа.
Либо другая версия – Одиссей изгоняет Телемаха с острова, тот женится на Навсикае, а Телегон все равно убивает отца, прибыв на Итаку.
Но в любом случае – все эти продолжения не имеют для нас никакого значения, потому что перед нами – не герои мифа, переданного языком кинематографии, перед нами – архетипы, символы… у них могут быть любые имена, но одна суть – вернувшийся с войны сломанный мужчина и женщина, верно ожидавшая его возвращения, у которой у единственной имеется власть дать ему новую жизнь. Единственное ее орудие – любовь, только любовь и ничего другого.
Именно эта любовь отгонит демонов, засыпет тлеющие угли землей и вырастит новые робкие побеги жизни. Именно эта любовь отпустит на свободу душу, израненную пролитой кровью, и даст надежду на возрождение. Как говорит в конце истории Пенелопа: “Мы будем вместе помнить, а потом вместе забудем, но сделаем мы это – вместе”.
Ребята, обязательно посмотрите этот фильм. Он феноменально сделан и феноменально сыгран. Там нет проходных ролей, и режиссура, и музыка, и операторская работа там сделаны на высочайшем уровне. Меня поражает, что весь мир носился с фильмом Нолана, а фильм Пазолини прошел очень тихо и остался практически неизвестным в Северной Америке.
Впрочем, что это я… мы же говорим о произведении искусства, а не о блокбастерах для толпы. Поэтому все как всегда совершенно закономерно.
Одно могу сказать – Ральф Файнс, как мне кажется, – лучший актер всех времен и народов. Я вчера осознала, что Одиссей, Волдеморт, Амон Гет, Хитклиф (из Грозового перевала, где Файнс снимался с Бинош) – это один и тот же человек. А также бесчисленное количество остальных персонажей, сыгранных не менее блестяще.
И да, ребята, я знаю, что он вообще-то Рэйф, но мне привычней Ральф, именно так я его произносила в юности, когда млела от внешности %)
Так или иначе, рядом с ним я не могу поставить даже ни одного женского имени – настолько Файнс многогранен и хорош, он умеет все – и комедию, и трагедию, и романтику, и сказку. Даже Стрип все же ограничена в своих актерских приемах, возможно, Глен Клоуз примерно одного таланта с Файнсом, но снова-таки, у нее нет такой красоты и пластичности, как у него. Я могу назвать несколько имен советских актрис вроде Чуриковой, Касаткиной или Хитяевой – но сами понимаете, это совершенно другое поколение.
Так или иначе, очень рекомендую смотреть – я действительно считаю этот фильм шедевром на все времена, особенно в наше бедное на хорошее кино время.
А Нолану должно было быть стыдно даже браться за тему после Пазолини.