Как снимали “Тихий Дон” Герасимова

Ну что, ребята, читательница по имени Ольга сработала музой, каковыми вы все тут периодически работаете, и заговорила о кино. Комментарии можете найти сами, но она упомянула, что современные фильмы сняты даже не то, что неталанливо, там в принципе нет творчества. Я же считаю, что там даже нет профессионализма – настолько все плохо. Ну и, разумеется, я тут же пошла думать, а какое кино снято настолько профессионально, что повторить этот успех просто невозможно.

Знаете, чего надумала? Даже Бондарчуковская “Война и мир” в принципе не является шедевром на все времена – если смотреть на него современными глазами, увидишь много странностей и в актерском составе (чего стоит возраст героев, который пришлось подгонять к самому Бондарчуку, очень хотевшему сыграть Пьера в свои вполне почтенные 40+, когда нужно было подбирать ему под стать и Элен, и Наташу, и князя Андрея; и в костюмах, очень стилизованных под моду конца 60-х, и некоторой грузности и тяжеловесности монтажа… Да, этот фильм прекрасен, но смотреть его в наше время уже сложновато. Посмотрим, что там Урсуляк сделает (Сариково действо даже на уровне трейлера вызвало рвотные позывы, я в такие игры не играюсь, у меня нервы не железные).

“Онегина” экранизировать сложно – западные экранизации в том числе с тем же обожаемым Файнсом я смотреть не умею: это не Пушкин, это вольные вариации на тему… “Каренина” – тоже ни разу мне не понравилась, в принципе фильм с Самойловой – в моем личном рейтинге до сих пор канон, но претензии все те же – со временем этот фильм стал смотреться примерно так же, как фильмы сталинских времен … Даже если хорошо, то устаревше.

И тут я поняла, какой фильм не удалось переплюнуть вообще никому и никогда – и вряд ли удастся. Это герасимовский “Тихий Дон”.

Причин у этого несколько – во-первых, разумеется, талант Шолохова, помноженный на талант режиссера и сьемочной группы. Второе – уже не настолько очевидное для многих – это “социальный состав” героев. Вы поймите, я не снобствую, сама по корням наполовину из черты оседлости и наполовину из Донбасских сел, мои родители – второе поколение горожан. Но в стране победившего пролетариата некому осталось играть дворян в 60-х годах 20 века. Нас восхищают те же “Война и мир” или “Каренина”, но когда эти фильмы смотрели белоэмигранты или чудом оставшиеся в живых недобитые советской властью потомки дворян, они невысоко ценили способность Тихонова или Самойловой носить костюмы, двигаться и говорить. Даже этот уровень для них был уровнем любительского театра силами крепостных крестьян глухого уезда.

В “Тихом Доне” главные действующие лица – плоть от плоти народа: крестьяне, казаки и очень редко – дворяне. С этим материалом можно было работать даже если актеры у тебя – городские жители. Это поднимать над собственным уровнем – дело тяжкое, неблагодарное и зачастую совсем невозможное. Если ты с детства не сидел в седле, не занимался танцами, фехтованием, физическими упражнениями, твое тело не научится делать это легко и непринужденно. Если ты с детства не ходила в корсете, не училась танцевать и держаться в дамском седле, если ты не заучивала во взрослом состоянии, а с младенчества жила в строгом этикете – тебя можно в лучшем случае научить подражать, но не быть.

А вот опускать пониже – с этим уже можно и поработать, тем более, что в стране Советов даже недобитые дворянские потомки вели жизнь сходную с окружающим плебсом, им было с чего заставлять работать систему Станиславского.

Ну а теперь давайте подробнее разбираться, почему я все же считаю “Тихий Дон” Герасимова – высочайшим сочетанием таланта, профессионализма и любви к своему делу, что и сделало этот фильм шедевром, неповторимым шедевром на все времена.

Текст будет очень большим, так что будьте готовы.

Скажу сразу – ТД (простите, буду сокращать для простоты) спокойно можно назвать даже не фильмом, а эпопеей. И эпопея эта запечатлила с документальной точностью гибель мира целого российского субэтноса – казачества. Все, что мы видим сейчас, все эти погоны-сабли-знамена – все это бутафория, косплей, игры ряженых. Я в силу возраста застала еще осколки того самого казачества (я уже рассказывала, что бабуля моя лет десять имела дом на хуторе Подлесный возле станицы Митякинской, те самые шолоховские места, где до Вешенской вообще-то было рукой подать). Бабушкины знакомые старухи очень много рассказывали мне, да и я видела своими глазами их дома, их убранство, видела даже немногочисленных выживших дедов-казаков, старых, растерявших зубы и силу, но все еще имевших в глазах ту самую “дикую вольницу”, которая произошла от вековых скрещиваний с… Боже, да с кем только они не скрещивались – турки, черкесы, поляки, болгары… там такой коктейль у каждого из кровей был, что 23andMe оборудование бы поломали, выясняя процентный состав крови.

Чисто визуально помню… Соседка бабушки Моисеевна (отчество зацените) – чернявая, как смоль, смуглая бабулька с очень малым процентом седины. Ее муж Федорович (кстати, с сережкой в ухе) – голубоглазый и русоволосый, но смуглый мужик. Овдовев, Федорович привез в дом бабусю Прокофьевну, тоже чернявую и смуглую. Бабушка Егоровна была голубоглазой типичной русачкой, а бабушка Тимофеевна – смуглянкой с точенейшим профилем. Бабушка Семеновна – мелкой, быстрой, худощавой и очень светлоглазой смуглой даже не бабушкой, а тетенькой, а бабушка Елена, жившая в настоящей мазанке без электричества и водопровода при живом сыне в Москве, – светлоглазой и светловолосой древней старухой. Кстати, только при написании этого текста я сообразила, что у всех знакомых мне бабушек было не очень много седины в волосах, на самом деле с белыми от седины волосами там не было вообще никого. То ли вода, то ли генетика, то ли питание… Бог весть.

Их рассказы, запомненные моими 13-летними мозгами, – это отдельный пласт знаний о жизни, до сих пор меня поражает то, что я лично, прямо-таки лично, говорила с людьми, которые помнили дореволюционную Россию, жизнь станиц, каков был их помещик, куда он делся после революции. Одного я тогда не знала – да и вряд ли они мне это бы рассказали. Как их расказачивали.

Шолохов создал гениальный, не побоюсь этого слова, текст, но если бы он мог писать правду, а не полированную историю со счастливым финалом, который, наверное, можно назвать очень условно счастливым, мы бы увидели совсем другой роман. Увы, история, как и литература, не знает сослагательного наклонения, поэтому у нас имеется текст, который Герасимову нужно было перевести на другой язык – язык визуальной картинки, и режиссер совершил практически невозможное: он сделал этот перевод, и перевод оказался настолько талантливым, что повторить его оказалось совершенно невозможно.

Как же снимался сам фильм?

Для начала – любопытный факт. Все съемки происходили не в месте, которое описывал Шолохов. Автор сам выбрал для фильма не Дон (а ведь даже само название говорит именно об этой реке), и не станицу Вешенскую, а другое место.

Шолохов наотрез отказался от предложенных натурных съемок и чуть ли не пинками отправил Герасимова в хутор Диченский под Каменском-Шахтинским – на берега Северского Донца. Причем Диченский манил Шолохова всякий раз, когда затевались съемки по его произведениям. Немой фильм 1929 года был снят тут, попытки снять “Поднятую целину” (проект закрывал лично Берия) – были тоже тут. В 1955 году все повторилось – Шолохов настаивал только на Диченском. Что послужило причиной такой странной одержимости, до сих пор неясно: то ли на хуторе Диченском жила казачка, которую очень любил автор (она была замужней и он тайком бегал к ней на свидания). То ли первые наброски романа были написаны именно тут. Ясно одно – ничего неясно, и некому разъяснять: Шолохов никогда и никому не рассказывал, зачем ему было переносить действие именно на берега Донца. Впрочем, Герасимов, когда приехал на место, остался вполне доволен – в станице имелась балка (это деревья возле ручья, типа оазиса посреди степи), имелся мост, меловые горы, аутентичные хаты и очень дружелюбно настроенное местное население.

Однако, со временем стало понятно, что снимать в натоящих казацких домах было просто невозможно (куда девать свет, провода, группу и прочие важные вещи). Поэтому режиссер отдал приказ декораторам рубить настоящие курени, церковь, майдан и прочие места для съемок – с учетом того, что туда должны помещаться еще и все вспомогательные средства. Строительство началось за несколько месяцев до начала киноэкспедиции, поэтому дожди, суховеи, морозы и палящее степное солнце сделали свое дело: бревна потемнели, потрескались и перестали отличаться от окрестных казацких хат. Герасимов приказал развесить внутри травы, положить конскую упряжь – и когда актеры пришли играть свои роли, они буквально всеми чувствами попали в аутентичную жизнь того времени.

Но помимо подготовки декораций и обдумывания плана съемок, режиссеру нужно было подобрать правильный актерский состав, и это было ох как непросто. С самого начала трудности возникли с главным героем, Григорием Мелеховым.

Это актер Петр Глебов, неудачливый актер массовки, в прямом смысле слова ставший не просто героем, а национальным достоянием целой страны.

А вот вам фото Александра Шворина, главного претендента на роль Григория.

Шворин был красив, талантлив и очень хотел сыграть в новом фильме, но как только его одевали в костюм, вся его харизма куда-то исчезала. Перед камерой появлялся ряженый из театра оперетты. С другими претендентами было не лучше – им даже рта открывать не приходилось, чисто внешне они не вписывались в декорации и происходящему не верилось уже на уровне картинки.

Кастинг изматывал Герасимова, ему приходилось отсматривать десятки мужчин в день – в общей сложности около 200 человек, но Григория увидеть не получалось.

Пётру Глебову шёл 42-й год. За плечами – война в зенитно-артиллерийском полку под Москвой, нищета, двое маленьких детей и глухое отчаяние: в Театре-студии киноактёра он числился, но годами не выходил на сцену, перебиваясь копеечными эпизодами. Глебова привел друг – заработать хоть какую-то копейку за участие в казацкой массовке.

Но имелась у Глебова и другая тайна, мрачная и опасная. О своем происхождении во всех анкетах он писал так: отец – агроном, мать – домохозяйка. Напиши он правду, о какой там кинокарьере можно было заикаться, на кону стояла и его жизнь, и жизнь семьи. Лучший казак всех времен и народов, плоть от плоти народа, был потомком двух дворянских родов из Бархатной книги – Голицыных и Трубецких. Герой войны 1812 года граф Орлов-Денисов был его прадедом, мать принадлежала к старинному роду Михалковых, а бабушка Софья Трубецкая была прообразом Наташи Ростовой. Почти все то же самое как у лучшей исполнительницы ткачих и домработниц Любови Орловой… Очень неприглядное происхождение с точки зрения советской власти.

Глебова нарядили в офицерскую шинель, пока ожидался мотор, он с кем-то заговорил, и тут мимо проходил Герасимов. Ухо сразу зацепилось за очень породистый низкий голос, режиссер попросил ассистента по актерам подсказать, кто это. Ассистент буквально отмахнулся – кто-то из массовки пробуется на офицера. Чутье режиссера тут же встрепенулось: “А что, если его попробовать на Гришку?”, но окружающие засмеялись… с такой внешностью – и на казака? Не смеялся только стоявший рядом гример, потом он подошел к актеру и попросил его прийти завтра на час раньше. Гример вылепил из театрального воска нос с горбинкой, подвел Глебову глаза и накрутил чуб. Сделали фотографию и тут же подсунули ее даже не Герасимову, а самому Шолохову. Тот посмотрел и раздраженно бросил, что ему слишком долго морочат голову, даже сам Герасимов сошел с ума от требований, вот он, готовый Гришка, зачем было 200 человек с места срывать.

Герасимов сам был шокирован – это было не просто попадание, это был снайперский выстрел в самое яблочко – Глебов был стопроцентным, вылитым Григорием Мелеховым.

Разумеется, худсовет тут же начал выкаблучиваться и требовать замены – потому что “актер старый и вообще что это за невесть кто и невесть откуда”, но тут уже уперся сам Герасимов, и так измученный месяцами отбора. Он положил перед комиссией партбилет и сказал, что ручается и им, и своей головой (что было взаимосвязано) – что актер не просто подходит, а именно то, что нужно для фильма. Кинобоссам этого оказалось достаточно, и Герасимов ни разу после этого не пожалел о сделанном выборе. Во-первых, Глебов идеально держался в седле (детство у него все же было еще правильным, тем самым). Он нашел управу даже на чистокровного скакуна по кличке Диктатор (кто понимает, о чем я говорю, тот заценил ситуацию. Чистокровные лошади очень нервные и капризные, Глебову удалось совладать с конем, хоть тот сначала и вышвырнул его из седла). Потом конь и актер подружились, но для крупных планов режиссер все же просил давать актеру высокого мерина, а чтобы выполнять трюки вроде свечки – Глебову давали циркового спокойного коня.

К чести актера – в образ он ушел с головой. Такими шансами разбрасываться было нельзя – поэтому никаких гостиниц, никаких столовых – только хардкор. Актер снял у местной жительницы бабы Веры комнату в хате, помогал ей по хозяйству, ходил на сенокос, научился курить самосад, а баба Вера готовила ему местную еду и учила петь местные песни. Это не могло не закончиться тем, что он оказачился настолько, что свел с ума всех окрестных молодок, которые буквально преследовали его по пятам, и актеру пришлось дать жене в Москву телеграму: “Приезжай, а то загуляю”. Супруга оказалась понятливой – она быстро схватила обеих дочек, младшей из которых не было и года, и примчалась спасать мужа от загула (таки спасла, живя с ним до конца съемок).

Роль Аксиньи, казалось бы, изначально была отдана главной казачке советского кинематографа, находящейся в расцвете красоты Нонне Мордюковой.

Собственно, Мордюкова даже не сомневалась, что роль будет ее – ей казалось, что главная трудность заключается в том, чтобы подобрать ей правильного партнера, с которым она будет хорошо совпадать в кадре. Более того, она уже играла Аксинью в дипломном спектакле ВГИКа и Герасимов ее там видел. Говорят, режиссер был в нее сильно влюблен, был готов развестись и сватался несколько раз. Ну то есть сомнений у актрисы не было – роль ее по праву рождения, она ведь кубанская казачка и досконально знает и быт, и говор, и обычаи земляков.

Но у Герасимова имелась еще и жена – которая очень горела ролью и просила попробовать и ее. Тут уже уперся Шолохов – какая-такая из немолодой Макаровой Аксинья, да еще и красота у Тамары была холодная, аристократичная, ей Хозяйку Медной Горы играть, а не горячую в любви пылкую молодайку. Макарова смертельно обиделась и на мужа, и на писателя и за все время сьемок ни разу не была на площадке и даже в Диченской, хотя писатель очень хотел с ней помириться и даже лично приглашал навестить их с Герасимовым на натуре.

Элина Быстрицкая находилась в Париже на фестивале, когда узнала, что Герасимов ищет Аксинью для “ТД”. Она не успела приехать из аэропорта домой, как бросилась к ближайшему автомату и начала набирать номер режиссера. Герасимов недоумевал: какая Аксинья получится из аристократичной худой дамочки в мехах и кружевах, но актриса была несгибаема – она молила о пробах. Шолохов, увидев её фото, тут же рубанул сплеча: “Так вот же Аксинья!”. Для Мордюковой это стало ударом и до конца своих дней она не могла простить ни режиссеру, по сути своему учителю, ни писателю, этого выбора и сквозь зубы бросала: “Разве ж это казачка? Интеллигенция киевская…”.

Но фотопробы ничего не значили – когда актриса приехала в Диченскую, казачки все как одна объявили – слишком худая, слишком холеная, слишком городская, кто такую полюбит, тем более, красавчик “Гришенька”. Герасимов был неумолим – грубеем. Быстрицкую посадили на безумную диету: каждый день через силу она ела жирную деревенскую сметану с белым хлебом и медом, и результатом стали набранные 15 килограмм и одобрительные возгласы баб – ну вот, теперь самое оно. Казачки с энтузиазмом бросились учить актрису правильно ходить к реке, чтобы ведра не плескали воду, а бедра крутились так, чтобы у всех казаков вокруг чубы колом вставали.

На съемках режиссер был беспощаден к женщинам – из них выбивали любое стремление быть красивыми, если сцена была не про это. Помните, как Аксинью избил Степан и она валялась под телегой? Сцену снимали совершенно изматывающе, десятки дублей. Герасимов орал: “Ты не картинку страдающей бабы играешь! Ты раздавленное, загнанное существо! Забудь про лицо!”.

Ещё жёстче пришлось Людмиле Хитяевой (Дарья). Тот же набор веса для съемок, та же ломка городского лоска, те же требования “забыть о лице”. После “Тихого Дона”, кстати, второго фильма актрисы, она больше никогда не боялась никакого возрастного грима, никакого уродования внешности. Герасимов не требовал системы Станиславского, он бросал актеров с головой в саму жизнь, где система становилась всего лишь подспорьем. У Хитяевой никак не получалось правильно голосить над телом убитого мужа. Окрестные казачки, самые требовательные критики и консультанты, все как одна говорили: “Не верим, ой, фальшиво, ой по-городскому”. Что делает режиссер? Ищет ближайшее село с похоронами, привозит туда актрису и сажает среди плачущих старух. Она провела там несколько часов, среди этих жутких поминальных причитаний, уходящими корнями чуть ли не в дохристианские времена (повторяю, казаки смешали и культуры Кавказа, и культуры Востока, и Европы, я один раз слышала причитания на кладбище в станице, и то не прямо, а косвенно, мы проходили мимо: это совершенно жуткий вой на очень высоких нотах, когда одна женщина начинает, потом к ней присоединяется еще несколько голосов). Так вот, вечером на съемках Хитяева выдала такое, что массовка обмерла, оператор испортил кадр задрожавшими руками, а Герасимов в конце дня молча поцеловал ее в лоб.

Совсем молодая и неопытная актриса Зинаида Кириенко (Наталья), попав в такой состав, решила, что она должна тоже что-то такое придумать, чтобы показать настоящую правду, которой бы все поверили. И она придумала деталь, ставшую шедевром психологизма: после пережитого и рокового шага с косой в сарае она всю оставшуюся часть фильма держит голову чуть склонённой влево – подсознательно пытаясь прикрыть воротом безобразный шрам на шее.

Наконец, Листницкий, Игорь Дмитриев. Актер происходил из рода той самой Анны Павловны Шерер (фрейлины императрицы Марии Феодоровны, упомянутой в романе Толстого), был потомком морганатической связи сына Шерер и дворовой девушки, сына от этой связи взяли в семью и воспитывали как родного, матери дали вольную. Так что Листницкий у Дмитриева получился тоже очень аутентичным – актер не просто понимал, как нужно играть, он, собственно, был потомком аристократов.

Игорь Дмитриев не хотел лепить кондовый образ “врага трудового народа”, особенно с учетом времени, он создал очень сложный, очень противоречивый образ, который вызывает очень смешанные чувства, кроме того он носил походную бекешу, казачью тужурку и солдатскую шинель с таким врождённым аристократизмом, словно привык к этой одежде с детства.

И все же какими бы ни были талантливыми актеры, важнейшей частью фильма были декорации. 1955 год, всего десять лет после войны, реквизита мало, денег тоже. И тогда Диченцы полезли по сундукам, чердакам и соседям. Помогали снимать фильм всем миром. Доходило до реальных подвигов. Вы помните, как Аксинья встречалась с Григорием в подсолнухах? Так вот, Пузатая гора, на которой предполагалось снимать, была совершенно лысой. Хуторяне поехали на соседнее поле, выкопали сотни стеблей и посадили их в голую землю. Хотите сказать, дичь? Нет, дичь – это когда яблони уже отцвели, а их нужно снимать. И тогда хуторяне всем миром сели и нарезали яблоневые цветы из бумаги, а девушки их тысячами вязали к веткам деревьев. Вот что такое дичь – и настоящий подвиг ради искусства.

Казачки были самыми требовательными критиками и контролерами – вот выгоняют массовку играть сенокос. Все повязались платочками, вышли, красивые-готовые. Старые казачки тут же останавливают режиссера: “Это что за городская мода, вы сгорите”. Тут же показывают, как правильно вязать наглухо платок, чтобы лоб и подбородок были полностью закрыты от солнца и пыли.

В кадре появляются настоящие сокровища: дореволюционные шелковые шали, прабабкины серебряные мониста, медные самовары и чайники, доходило до того, что казаков уже после окончания натурных съемок привозили в павильоны киностудии, чтобы они правильно расставляли мебель, накрывали столы – и еще пели правильными голосами правильные песни. За съемочный день платили 30 рублей и это было настоящим казацким подспорьем – им было все равно, в кого наряжаться – в белого, красного, казака или немца.

Да, в фильме есть огрехи, особенно касающиеся оружия – говорят, историки ворчали, что и пистолеты неправильные, и шашки не такие, но идеала нет, он недостижим, зато к нему можно было стремиться.

Кстати, помните, чем закончился фильм? Наверное, помните, он вошел во все учебники киноискусства кино: опустошённый Григорий держит на руках маленького сына Мишатку на фоне чёрного солнца. Братоубийственная бойня позади. Впереди – надежда на мирный труд.

А вы знали, что этот финал – неправильный с исторической точки зрения? По закону 1922 года только тот, что СДАЛ ОРУЖИЕ в сельсовет – считался перешедшим на сторону советской власти, а что делает Григорий? Вспомните: перед тем как перейти реку к сыну, он бросает в ледяную воду патроны, а затем топит в реке винтовку и наган. Утопленная втайне винтовка означала только одно: человек оружия не сдал, а значит, укрыл его и при первой опасности снова уйдёт в подполье.

С таким прошлым и без сданного оружия Мелехова в Татарском ждал не плуг, а подвал Каменского отдела и скорый безапелляционный приговор.

Впрочем, если вспомнить судьбу прототипа Григория Мелехова – становится понятным, что никакого хэппи-энда там не могло быть в принципе. В 36 лет полный Георгиевский кавалер Харлампий Васильевич Ермаков, поразивший Шолохова тем, как рубил поставленное на снег березовое полено шашкой в один удар, поднявшийся из рядовых казаков до хорунжего на одних личных качествах и героизме, перешедший на сторону красных, дослужившийся у Буденного до комбрига, арестованный в 1923 году, но отбитый односельчанами у конвойных, был повторно арестован в 1927 году. Дело было в том, что односельчане выбрали его председателем в обход настоятельно рекомендованного им властями городского ставленника. Казаки снова ринулись высвобождать выбранного им председателям, но система уже наращивала зубы и когти. В июне 1927 года 36-летнего Харлампия Ермакова приговорили к высшей мере. Шолохов в этот момент как раз заканчивал первую книгу романа…

Мы, обремененные знанием будущего, понимаем, что если бы родная советская власть выпустила свою жертву в 1927 году, в 1937 году вариантов бы не осталось.

Уже в середине-конце двадцатых годов казачий край потерял колоссальную часть населения – война, революция и, самое главное, страшное и кровавое расказачивание стоило стране сотен тысяч жизней. В хуторах остались в основном женщины, старики и подростки. А впереди были тридцатые годы, которые окончательно сломали традиционный хуторской уклад. Станичников загнали в колхозы, паспортов у них не было вплоть до царя Никиты, свободные казаки стали крепостными советской власти на десятилетия вперед. Свободу они обрели только в середине пятидесятых годов, после чего начался массовый исход молодёжи на городские стройки и заводы, а родовые подворья стали зарастать полынью. Я, проводившая у бабушки лето в начале 80-х годов, уже застала полный занепад и агонию – оставшиеся бабули еще могли что-то там рассказывать, но их уехавшие в город дети и внуки полностью забыли свои корни и стали настоящими горожанами.

В общем, ребята, лучше не задумываться о судьбах прототипов этого произведения – родная советская власть катком прошлась по ним и выжгла каленым железом из ДНК русских. Казачество исчезло, как исчезли коренные народы Севера или Америки, все, что осталось… ну трудно назвать народностью. Вымирающие виды, впрочем, как и все мы, белые европейцы.

Картина Герасимова собрала у экранов невероятные 47 миллионов зрителей, навсегда утвердив этот образ шолоховского романа как каноничный.

Сергей Бондарчук мечтал взяться за экранизацию ещё в шестидесятые, но Герасимов по-отечески попросил ученика: “Дай мне спокойно уйти, Серёжа, а потом снимай, как чувствуешь”. Если помните, Бондарчук все же приступил к замыслу много позже, он привлек иностранных актеров, и Григорий Мелехов в изображении актера… ну скажем так, альтернативной сексуальной ориентации, сделал просмотр сего шедевра полностью для меня закрытым. Есть вещи, через которые я не могу переступить не в силу гомофобии, а в силу того, что мой гейрадар не позволяет восхищаться животной притягательностью мужчины, который не по женщинам, а в страсти-мордасти между актерами вообще не веришь, потому что… даже на системе Станиславского не вытянешь тягу к тому, что тебе противно по твоему внутреннему устройству.

Фильм Герасимова 1958 года остался непревзойдённым, потому что создавался людьми, которые горели своей профессией, которые были талантливы и въедливы, которые хотели добиться точности в любой детали – и доверяли их выбор не только профессионалам, но и тем, кто жил среди этой истории. Герасимов не сидел с умным видом в режиссерском кресле, а слушал тех, кто имел что сказать – верил им и менял свои замыслы беспрекословно.

Это кино – не экранизация литературы, это достовернейшее запечатление эпохи силами тех, кто в эту эпоху жил. Это гениальное произведение кинематографа, соединившее в себе и творческий талант, и желание работать так, чтобы не было стыдно, и полную самоотдачу всех – от безымянных актеров массовки и до главных звезд.

Вот почему ни одна последующая экранизация не удалась. Урсуляк – хороший режиссер, но он не Герасимов. Он не заморачивался кастингом, набрав томных горожан на главные роли, он не пытался досконально воспроизвести эпоху, потому что некому было говорить, как правильно, и как неправильно, а его команда как всегда все сделала на от… назовем это на отвали. Недаровитые актеры старательно воспроизводили казачий говор, подобно школьникам, читающим у доски про “У Лукоморья дуб зеленый”, а получалось все это через раз – и лучше бы они разговаривали на русском литературном. О том, как они изображали страсть – я вообще буду молчать, это был непрекращающийся позор, словно одному не налили латте на кокосовом, а вторая сломала ноготь перед записью важного стрима.

Да, фильм хвалили – но ровно до тех пор, пока хвалящих не отправляли поглядеть канон – и тогда все восторги просто снимались наглухо, настолько разительным был контраст.

Вот почему я считаю этот фильм совершенно неповторимым – его некому, нечем и некем повторять.

Да, пройдет время, исчезнут те, кто помнили тех, кто помнил… и, возможно, фильм Урсуляка будут считать главным каноном… Но увы, я не сумею эти фильмы даже сравнивать. Они несравнимы – как несравнима Мона Лиза и ее копия, нарисованная учениками местечковой художественной школы.

Leave a Comment