Ребята, сразу скажу – я сама от себя в шоке и вообще еще не понимаю, что мне с этим всем делать. Но наткнулась я на фотку с очень теплыми воспоминаниями о событии – и на фотке этой столпы, кумиры эпохи, чьи имена и произнести без предыхания не получается. А я сидела над этой фоткой и не могла с собой справиться. В общем, если будете меня пинать, знайте, я сама себя пинаю.
Слева направо: Иван Бортник, переводчик, Тонино Гуэрра, Лора Яблочкина (Гуэрра), Борис Мессерер, Юрий Любимов, Владимир Высоцкий, Белла Ахмадулина, Микеланджело Антониони, Витторио Гори, Андрей Вознесенский, Ирина Кассиль-Собинова, Илья Былинкин.
Это текст из воспоминания Бориса Мессерера, внимание, знаменитого театрального художника, сына Асафа Мессерера.
Фото Валерия Плотникова.
«По инициативе Тонино 15 декабря 1976 года произошла интересная встреча в моей мастерской с выдающимся итальянским кинорежиссером Микеланджело Антониони, находившимся тогда в Москве.
Он готовился снимать фильм, фоном для действия которого должна была служить природа Средней Азии. И режиссер поехал смотреть будущую натуру для своего фильма. Конечно, местные кинематографисты старались изо всех сил украсить пребывание великого режиссера в их республике. Но результатом этого гостеприимства стало страшное переутомление, желудочное отравление и полная апатия гостя. В Москве Микеланджело сидел, запершись в номере, мысль о застолье повергала его в ужас, не говоря уже о возможных тостах и здравицах в его адрес. Для Тонино и Лоры существовала сложная задача развлечь своего друга в хорошей компании без сопутствующих славословий, обязательного вставания тех, кто произносил тосты, и настойчивых уговариваний пригубить рюмку.
Лора позвонила нам по телефону и, объяснив ситуацию, предложила организовать встречу с Микеланджело в моей мастерской. Выбор приглашенных был очевиден. Конечно, Володя Высоцкий, с которым мы особенно часто встречались в это время (Марина тогда находилась в Париже), Юрий Петрович Любимов, Андрей Вознесенский. Естественно, Тонино и Лора.
Володя пришел вместе со своим другом актером Таганки Иваном Бортником. Еще я позвал архитектора Илью Былинкина и известного фотографа Валерия Плотникова, чтобы он сделал снимки. Встреча прошла замечательно, тепло, без всякой скованности.
Антониони был поражен нашим знанием его фильмов. Разговор вился, конечно, вокруг неудач, связанных с выбором натуры для фильма. Было много и других факторов, которые мешали реализации замысла. В начале вечера, когда Валерий Плотников начал фотографировать, Антониони был недоволен этим и стал закрывать лицо рукой.
Мы мгновенно поняли и сказали Валерию, что сегодня снимать его не надо. Но в конце нашего застолья Антониони сам попросил сказать Плотникову, что он хочет иметь памятный снимок.
В успехе этого вечера особая заслуга принадлежала Лоре. Благодаря ее блестящему переводу разговор ни на минуту не умолкал. А Микеланджело многократно просил Беллу перестать что-то готовить и посидеть рядом с ним. Наше общение протекало просто и искренне, и Антониони, быть может, впервые в этой поездке почувствовал себя легко и непринужденно.
После встречи в моей мастерской с Микеланджело Антониони в середине декабря 1976 года у нас оставались считаные дни до отъезда во Францию, куда нас пригласила Марина Влади и куда мы с Беллой должны были прибыть к католическому Рождеству.»
И вот смотрю я на этот снимок, ребята, и не могу заняться придыханием и прочими припаданиями на пузо, потому что на бэкграунд посмотрите, пожалуйста. На одной стене висит распятие, распятие страшное – на нем мертвый израненный Христос, измученный, окровавленный. Распятие – явно церковное, то есть снятое из храма… Возможно, взорванного, превращенного в склад или сарай для хранения тракторов (особенно шикарным было въезжать тракторами в алтарь и там коптить дизельными движками, чтобы фрески и иконы чернели от выхлопов). Ну то есть вы поняли – это не просто распятие, а церковное распятие, явно перед ним ставились свечи заупокой, явно перед ним молились.
Перед распятием – висит модный “мобиль” – помните, предмет гордости товарища Самохвалова из “Служебного романа”, привезшего такую же пошлость из “самой Швейцарии”? Справа и слева от распятия – тоже красиво, какие-то металлические неопознанные мной штучки для явного украшения стены. Ну и шкура убитого белого медведя – тоже хороша, видимо, для контрасту с фикусом, чьи листочки видны с левого края фото.
Ну и традиционная русская пьянка под распятием – где на столе бухла явно больше, чем закуси.
И все с вдохновленными лицами припали в глубоком респекте к “самому Антониони”.
И вот казалось бы, мне ж тоже надо припасть – только к снимку. На нем каждый из запечатленных – глыба, матерый человечище, а я только и могу думать о том, что для всех них сидеть и бухать под распятием – нормально. И для театрального художника повесить рядом распятие, мобиль и белого медведя – тоже нормально. И хорошо, даже если ты самый разматерый атеист и для тебя Христос – сказочный персонаж, в которого верят малограмотные бабки, но сам факт того, что ты повесил на стену распятое измученное человеческое тело, окровавленное и изломанное… Ладно, не из религиозных, а из чисто эстетических соображений – нигде не колол глаза такой расклад? Ну видимо, не колол, раз все это так и висело, уж не знаю, до какого года.
Вот так и сидят люди… под распятием из явно разграбленной и обглумленной церкви, с убитым краснокнижным зверем и мобилем над головой. И хозяин данной инсталляции (говорят, мишку сам убил) – явно же гордился своим чудесным дизайном.
А я сижу и не понимаю, что мне со своей башкой делать. Вывернутая я, никуда не деться.
Чему тут удивляться? Совершенно нормальное поведение для советских интеллигентов. Думаю, что они, наоборот, считали, что такими образом бросают вызов безбожной Софье Васильевне. И сам Антониони, как европейский свободомыслящий интеллектуал не видел в происходящем ничего дурного.
Да и среди интеллигентов Серебряного века нашлось бы немало таких, кого такое пиршество под церковным Распятием нисколько бы не смутило.
Это всё талантливые, яркие, интересные, но не церковные. Их религиозность была, в большинстве случаев, душевной, страстной. Благоговению перед святыней, так же как и трезвению они не были обучены.
И это далеко не худшие из творческой братии 20 века. Меня вот гораздо больше шокировало то, что вы узнал о личной Пикассо, Сартра, Симоны де Бовуар. Вот уж кто дьяволу послужил по полной программе! А нам того же Пикассо представляли как великого героя, внесли его в коммунистические святцы.
Вообще, культура прошлого столетия была по преимуществу чуждой христианству, в большой степени даже враждебной ему. Откуда же у её творцов возьмётся уважение к святыне?
О, Антон, для меня все эти нюансы личной жизни литераторов стали шоком еще на филфаке, хотя нас там еще щадили. Когда же информация стала доступной по полной программе, вот тогда у меня мозги и вынесло. И от европейцев, и от наших… с некоторых пор что-то что Золотой, что Серебряный век русской поэзии я пытаюсь воспринимать совершенно отдельно от авторов, потому что как только начинаю думать о том, КТО писал все эти чудесные строки, тут же рвотные рефлексы приходится подавлять, ибо всплывают подробности жизненных путей.
Воспринимать стихи совсем отдельно от авторов тоже не всегда получается. Помню, что ещё в советское время, до крещения меня смутно тянуло к чему-то божественному, и любое упоминание о Боге и о чём-то возвышенно духовном приводило в восторг. Даже у Цветаевой “Помолись за меня краса, грустная и бесовская, /Как поставят тебя леса богородицею хлыстовскою” нравилось, хотя теперь понимаю, что ничего духоподъёмного в этих строчках нет.
Или вот Лоркой увлекался, а теперь понимаю, что почти всё им написанное насквозь пропитано влечением к смерти, к небытию. А его стихи о Христе, об архангеле Гаврииле кажутся теперь богохульством. И, думаю, что душе моей это увлечение сильно повредило.
Хотя. конечно, бывали и в те времена чистые и духовно глубокие стихи. Мне кажется, Das Stundenbuch Рильке – один из лучших примеров.
Скажем, вот это:
Und meine Seele ist ein Weib vor dir.
Und ist wie der Naëmi Schnur, wie Ruth.
Sie geht bei Tag um deiner Garben Hauf
wie eine Magd, die tiefe Dienste tut.
Aber am Abend steigt sie in die Flut
und badet sich und kleidet sich sehr gut
und kommt zu dir, wenn alles um dich ruht,
und kommt und deckt zu deinen Füßen auf.
Und fragst du sie um Mitternacht, sie sagt
mit tiefer Einfalt: Ich bin Ruth, die Magd.
Spann deine Flügel über deine Magd.
Du bist der Erbe…
Und meine Seele schläft dann bis es tagt
bei deinen Füßen, warm von deinem Blut.
Und ist ein Weib vor dir. Und ist wie Ruth.
Тут и форма совершенная, и содержание вроде бы вполне здоровое, целомудренное. Хотя, может, я чего-то недопонимаю. Но о личной жизни Рильке знать ничего не знаю и не хочу знать, чтобы не портить впечатление.
О вере интеллигентов очень хорошо писал о. Рафаил Карелин в книге “Интеллигенция и церковь” https://azbyka.ru/otechnik/Rafail_Karelin/tserkov-i-intelligentsija/
Писал со знанием дела, он ведь и сам из интеллигентов-гуманитариев.
Вот, например, очень верное замечание: “Мы не вправе быть романтиками и верить, что можно смотреть развратные картины, читать развратные книжки и остаться чистым”.
Я прошу прощения, если чьи-то чувства задеваю, но ведь раньше в каждом доме висело распятие или икона (в зависимости от региональных традиций), и люди жили, пировали, поминали – все в одной комнате, что не так…
Конечно, видно, что это распятие – из церкви, но ведь не эти люди ее разграбили и притащили поглумиться. Оно просто там находилось. Совершенно не испытываю трепета перед этими деятелями культуры, но.
Маша, так не в том дело, что висит распятие или икона в доме, совершенно не грех перед этими иконами есть, встречаться с друзьями и вообще жить жизнь. Я даже где-то видела ответ батюшки, что в спальне у супругов тоже могут быть иконы и их не надо закрывать, если супруги ложатся в постель.
Тут все дело в том, что висящее на стене распятие – это явно церковное распятие, причем важно понимать, что это распятие из того места, где люди ставят заупокойные свечи. Это не предмет декора, это не икона из домашнего иконостаса, это именно церковное распятие, которое явно не купили в церковной лавке для молитвы перед ним.
Приведу вам такой пример, чтобы вам было немного понятней, к чему у меня претензии.
Вот представьте, что к вам в дом (не дай Бог, но для иллюстрации пойдет) попадают серьги или кольцо, снятые с убитой женщины. Вы эту женщину не убивали, более того, вы могли это кольцо честно купить в ломбарде или комиссионке. И вот вы узнаете, что за предметы к вам попали. Вам в голову придет продолжать ими пользоваться? Думаю, даже если вы совершенно не имеете отношения к преступлению, вам покажется кощунством надевать на палец это кольцо. Это явно будет выходить за рамки ваших представлений о том, что правильно – а что нет. Вот так и с этим распятием. Тот, кто его приобретал, не мог не знать, что большевики делают с церквями. Я больше скажу – даже если бы этот человек спас это распятие от сожжения, он мог бы повесить его где-то там, где не было бы рядом шкуры медведя, мобиля и прочих погремушек. Я вам больше скажу – если бы этот человек, допустим, каким-то образом получил картину Леонардо или Рубенса, он бы явно относился к ней с бОльшим пиитетом, чем к этому самому распятию, призванному у него художественно уравновесить мишку и висюльки.
И я уже молчу о художественности данной инсталляции. Ведь не о Никасе Сафронове речь, а о представителе великой династии. Даже с чисто художественной точки зрения – это как если бы на одну полку поставить корону королевы Гертруды, рядом – поставить матрешку и уравновесить композицию раковиной, купленной на пляже в Сочи. ДЛя кого-то, возможно, и пойдет, но вообще – ну фу же 🙂